Как травматический опыт становится искусством: «Маус» Арта Шпигельмана

Болезненный, травматический опыт нуждается в особенной форме, чтобы быть переработанным. Это может быть рассказ, изображение, музыка, танец — любая сложная форма, которая позволяет соединить непосредственный, еще не освоенный опыт с другими пластами психического и с опытом других людей.

Мне кажется, очень хорошо эту мысль можно проследить на примере «Мауса» Арта Шпигельмана.

«Маус» часто называют книгой о холокосте. И это, конечно, так. Но если смотреть на нее с точки зрения психологии травмы, это еще и книга о том, что происходит с травматическим опытом, когда он передается от одного человека к другому.

Арт Шпигельман рассказывает не только историю своего отца Владeка, пережившего холокост. Он рассказывает свою историю — историю человека, который пытается узнать, что произошло с его родителями, понять их опыт и одновременно понять, что этот опыт сделал уже с ним самим.

Травма в «Маусе» существует сразу в нескольких поколениях. Что-то происходило с Владеком и Анной, матерью Арта. Были короткие рассказы, которые ничего не объясняли, а только пугали ребенка. Только во взрослом возрасте Арт обращается к отцу с просьбой рассказать его историю. Между ними — диктофон как переходный объект, как что-то третье, что их разделяет и не позволяет провалиться в черную дыру прошлого. Арт делает это не только для себя, но для всех людей, и он здесь совсем не похож на себя прежнего.

Постепенно, по мере рассказов Владека, у Арта возникает общая картина и детали, многие из которых слишком страшные, чтобы их прямо как есть изобразить. Нужна форма. Но какая? Арт уже много нарисовал комиксов, и он решает писать книгу именно в этом жанре.

Шпигельман решает изобразить людей в виде животных: евреи изображены мышами, немцы — кошками, поляки — свиньями. Это не просто художественный прием. Перед нами не фотографии прошлого и не попытка сделать так, будто художник действительно присутствовал в гетто или лагере. Это форма. Это не само событие. Это то, что произошло с рассказом об этом событии.

Возможно, именно благодаря этой условности становится возможным говорить о том, что иначе почти невозможно представить, потому что травматический опыт всегда содержит что-то, что сопротивляется непосредственному изображению. Если попытаться просто воспроизвести его как документ, можно получить огромное количество фактов, но не обязательно приблизиться к тому, что происходило с психикой человека.

В результате читатель одновременно находится внутри истории и на некоторой дистанции от нее. Эта дистанция необходима. Она не означает эмоционального отстранения, наоборот, именно она позволяет выдерживать то, что иначе было бы невозможно выдержать.

Есть в «Маусе» еще один слой, который мне кажется особенно важным: это история отношений Арта с отцом. Владек — не идеализированный человек, который пережил страшное прошлое и поэтому автоматически становится мудрым и хорошим. Он может быть мелочным, требовательным, раздражающим, скупым, контролирующим. Сын может злиться на него, уставать от него, чувствовать вину перед ним. Он в ярости на него за то, что тот уничтожил дневники Анны.

Если бы Шпигельман просто сделал из отца героя-выжившего, получилась бы совершенно другая книга. Но он сохраняет живого, противоречивого человека и одновременно показывает, как трудно отделить отца сегодняшнего от того человека, которым он был в прошлом. Для Арта это тоже часть травматического наследства.

«Маус» оказывается не только книгой о том, что случилось с Владеком, но и книгой о том, что происходит с сыном человека, с которым это случилось.

Еще более сложной эта история становится потому, что мать Арта, Анна, тоже пережила холокост, а после войны покончила с собой. Это уже совсем другой травматический опыт. Шпигельман не пытается просто включить его в общий рассказ. В книге появляется отдельный, стилистически совершенно другой фрагмент, врезка из более ранней книги, посвященный смерти матери.

Он как будто не позволяет свести все пережитое к одной общей формуле: «это травма». У отца есть своя история, у матери — своя, у самого Арта — своя. Они связаны между собой, но не совпадают. Это очень важная часть переработки: не только соединять, но и различать. Когда разные переживания складываются в одну нерасчлененную массу, их трудно осмыслить. Для психической работы нужны связи, но нужны и границы между вещами.

Что именно сделал Шпигельман с этим материалом? Он не уничтожил травму, не забыл ее, не превратил ее в красивую историю с хорошим концом и даже не получил от искусства простого катарсиса. Он взял опыт, который существовал в виде воспоминаний, рассказов, семейных отношений, боли, вины, утрат и повторений, и поместил его в сложную культурную форму.

В эту форму вошли не только слова отца. В нее вошли история холокоста, память самого Шпигельмана, его отношения с родителями, фотографии, документы, особенности языка отца, черно-белая графика, структура комикса, метафора животных, смена временных планов. То есть личный опыт оказался соединен с огромным количеством чужого опыта и уже существующих культурных форм. Именно это я называю культурным котлом.

Травматический опыт перестает быть только личным сообщением: "со мной это произошло«.Он начинает вступать в отношения с другими человеческими историями, с другими способами говорить о страдании, с историей, с искусством, с памятью, с языком. И тогда появляется возможность не просто повторять пережитое, а делать с ним что-то психически.

Искусство не способно автоматически исцелять травму. Мы можем годами повторять одну и ту же историю и оставаться внутри нее. Можем передавать свою боль близким так, что она становится их болью. Можем заставлять другого человека снова и снова переживать то, что когда-то произошло с нами. Но это не переработка. Переработка начинается там, где между непосредственным опытом и его передачей появляется работа формы.

Травматический опыт не исчезает. Но меняется его форма существования. Он перестает быть только тем, что произошло когда-то. Он становится историей, образом, книгой, частью культуры — и благодаря этому может быть принят другим человеком уже не как сырая передача чужой боли, а как опыт, которому была придана форма.

И, возможно, именно в этом одна из самых глубоких возможностей искусства: не убрать травму из человеческой жизни, а сделать ее частью человеческого опыта, с которой уже возможно что-то делать.

Эта статья подготовлена по материалам лекции «Травма и изобразительное творчество», которую Н.В. Майн провела в рамках интенсива «Травма».

На лекции Н.В. Майн подробнее разбирала, почему травматический опыт нуждается в особой форме, как он может находить выражение в искусстве и что происходит с ним в процессе художественной переработки.
Лекцию можно посмотреть бесплатно.

А если тема травмы интересна вам глубже, в рамках интенсива мы последовательно разбираем разные стороны травматического опыта: его влияние на психическое развитие и идентификации, сексуальный и нарциссический травматизм, связь травмы и тела, а также коллективную травму и военный невроз.